Аладдин Ягубов. Русскоязычная поэзия Азербайджана

 

 

 

Печатаюсь под литературным псевдонимом Аладдин. 1956 года рождения. Военный пенсионер. Два высших образования (военно-морское и гражданское). Женат. Двое взрослых детей — сын и дочь. Член СП Азербайджана. Пишу стихи и малую прозу (рассказы) . Автор-исполнитель собственных песен.Член Клуба авторской песни КАП «Баку». Лауреат Международного российского конкурса поэзии «Восхождение»  издательского дома «Серебро слов». Лауреат XVIII международного фестиваля авторской песни и поэзии

г. Лермонтов в номинации автор-исполнитель. Дипломант (II место) того же фестиваля в номинации поэзия. Автор трех сборников стихов: «Позовите Бога» (Баку), «Смычок Судьбы» (Баку), «Пока в груди горит огонь» (Россия, Коломна). Регулярно печатаюсь в журнале «Литературный Азербайджан», газете «Мир литературы» и др. печатных изданиях республики.

 

 

Муза

 

Ко мне опять вернулась Муза
в прозрачном до бесстыдства платье.
Под шепот чувственного блюза
раскрыла мне свои объятья.
Дыханьем жгучим обжигая,
стянула сетью дикой страсти.
Ах, эта грешница святая
как много в ней безумной власти.
Изнемогая до рассвета,
сгорая в пламени желаний,
я снова был ее поэтом,
нагою правдою признаний.
Вскрывая душу сутью слова,
склонял главу пред ней смиренно.
В ее закованный оковы,
не знал я сладостнее плена.
Но посчитав меня обузой,
сковав уста мои печатью
ушла, в ночи растаяв, Муза
в прозрачном до бесстыдства платье.
И я один изнемогая
опустошенно ждал рассвета.
Какая ночь была!.. Какая?..
Когда ж со мною было это?..

Большая разница

Не я твою красу воспел.
Воспел другой. Красиво очень.
В его стихах амурных стрел
собралась цепь из многоточий.

Не я дарил тебе сонет
в твое окно строкой влетая.
Дарил другой певец-поэт,
крылатых фраз поднявший стаю.

Писал он оды по ночам
в соавторы призвав амуров.
А поутру к твоим ногам
ложилась вязь строки ажурной.

Я так не мог. Я проще был.
Но только знай судьбу решая
он врал тебе, а я любил!
И в этом разница большая.

 

Я о любви пишу иначе

Я о любви пишу иначе -
без пафоса, без громких слов.
Любовь свою я в сердце прячу
закрыв на тысячу замков.
Я не вещаю всему свету
о ней, фанфарною трубой.
моя любовь - моя планета
- я из галактики другой.
В миру сквозных замочных скважин
заклею пластырем "глазки".
От "сердобольных" наших граждан,
нужны надежные замки
Я о любви пишу иначе:
без громких слов, без пышных фраз.
Любовь свою я в сердце прячу,
не выставляя напоказ.

 

Звони


Рассветный час подернут синей дымкой,
зеркал разбитых блестки на траве.
Из телефона выброшена "симка",
и ералаш полнейший в голове.

Звони весь день, звони весь вечер, ночью.
В ответ услышишь долгие гудки.
Мой телефон надежно обесточен,
а на дверях надежные замки.

Вино, свеча и белый лист бумаги,
и хаос мыслей пламенных в строках.
Я от черты безумства где-то в шаге,
давно перешагнув черту в стихах.

Звони, звони, срываясь, негодуя.
Пожар во мне попробуй затуши.
Свою строку сегодня допишу я,
огнем чернил бушующей души.

... Ну вот и все закончен стих, и дымка
растаяла.
Я отпираю дверь.
Пойду искать потерянную "симку".
А ты звони и я отвечу.
Верь!

 

Капля

 

Медовой каплей спелого инжира,
стекала томность по твоим губам.
В той капле страсть таинственного мира,
Что суждено познать сегодня нам.

Не прячь глаза, пылающие взглядом,
Сожги меня безумием в ночи.
Как часто неизведанное рядом,
А мы к нему не подберем ключи.

В плену волшебном дивного момента,
Сердца струной поют в ночи, как уд.
С твоих волос падет на землю лента,
Сверкнет в глазах слезинки изумруд.

Так распахни же замкнутую клетку,
Добавь в объятья страстные огня.
И отпусти податливую ветку,
Испив по капле до конца меня!

Помню

(памяти Е. Евтушенко)

Помню "белые снеги",
заметают дома.
Помню в прожитом веке -
полустанок "Зима".
За разбитой калиткой,
возле дома стою
И читаю "молитву",
монотонно свою.
Все, что было, я помню -
память, пламени жар.
Кровью залитый стонет,
на заре "Бабий яр"
Помню сырость бушлата,
и заснеженный лес.
Песни друга Булата,
помню "Братскую ГЭС".
Помню запахи дыма
прошлогодней травы...
Все, что было любимо
в прошлом где-то, увы.
Помню славу, опалу,
пряник лести и плеть.
Как под "скрипы хорала",
кралась тихая смерть.
Помню били нещадно,
а потом - ордена.
Вслед за бранью площадной,
разбежалась страна.
Память болью и стоном,
разрывает мне грудь.
И звонарь перезвоном
торит в вечное путь.
Помню все и шагаю
за последнюю дверь.
Постоять бы у края,
и узнать -
          "Что теперь?"

 

Еще раз о Высоцком

 

Свяжи мне руки - ноги мне свяжи,
но горло не затягивай веревкой.
Я петь хочу до хрипоты души,
до самой, до последней остановки.
Зазубренным ножом ударь мне в грудь
и вырви сердце, обжигаясь кровью.
Но я свою измученную суть
пусть не спою, но как нибудь,  довою.
Срезай полоски кожи со спины,
лишь струн не тронь расстроенной гитары.
Мы дети, вроде, как одной страны,
и на ковчеге из одной мы пары.
Но ты себя Всевышним возомнил,
себе присвоив право быть судьею.
Так чем же я тебе не угодил?
и почему ты надо мной с петлею?
Чем голос мой тебя так напугал?
надрывом ли, без жалобного стона?
Иль песней, собиравшей полный зал,
законы ваши ставя вне закона.
Судьбы моей крутые виражи
ведут меня неутомимо к Богу.
Я петь хочу до хрипоты души
и этого мне запретить не могут.
С вопросом вечным - "Быть или не быть?"
Я выбираю непременно - "Вечность!"
Я в песнях не смолкая буду жить,
и жизнь моя длиною в Бесконечность!

 

Старый Город

 

Надвигалась ночь на город старый,
сладкой дремой расползалась тишь.
Краем, проплывая месяц шалый,
опустился на покатость крыш.
Между бойниц, по стене сползая,
воскрешая память прошлых дней,
по ступеням Караван-сарая,
тень скользила в пантеон теней.
Крался я за ней под сводом башен,
пробираясь в глубину веков,
не тревожа колыбели нашей,
цоканьем подбитых каблуков.
Слушал над утихшей чайханою
шорох полусонных голубей,
а за древней крепостной стеною,
новый город в радуге огней.
В дизельнно-бензиновом угаре,
в суете мелькающих машин,
ты не затерялся Город Старый,
отливая славою седин.
Мимо Башни ДЕвичей, к причалу
улочками узенькими вниз,
я прошел по нашему "Началу",
и вдыхая предрассветный бриз,
в грудь вбирая запахи Хазара,
не скрывая  гулкости шагов,
разбудил любимый "Город Старый",
цоканьем подбитых каблуков.

У портного

Ты не мерь меня меркой портною.
Не очерчивай контур мелком.
И подкладку жилетки иглою
под конец не вяжи узелком.
Старый Ося, (какой же ты старый!)
Не признал меня, Ося? Чудак.
Да не сваливай все ты на Сару.
Ну да, к лешему этот пиджак.
Я ж к тебе посидеть и не больше.
Успокойся, отбрось суету.
Будь свободнее, Ося, попроще,
отложи ка на время сюртук.
И давай расскажи мне родимый,
чтобы небу звучало в укор,
расскажи мне о приторном дыме,
что туманом накрыл Собибор.
Расскажи мне, как в лагере топка,
согревала бараки зимой.
Глянь ка, Ося, упала иголка.
Да, какой же ты Ося портной?
Значит вспомнилось, значит наплыло.
Вальс Шопена, крысиный барак...
Говорят, что пускали на мыло?
Может просто сжигали за так?
Ося, Ося забудь про иголку.
Посиди, побеседуй со мной.
Я ж по дружбе зашел, да и только.
Ты же лучший в округе портной.
Может чем-то тебя я тревожу?
Может лишнее что-то спросил?
Ну, так плюнь в мою наглую рожу,
если смелости хватит и сил.
Не волнуйся за деньги, не бойся.
Я теперь же тебе их отдам.
Ничего, не меняется, Ося.
Может все поменяется "Там?.."
Ну, да ладно, с рассветом я первым,
за костюмчиком завтра зайду.
Только мне над карманчиком левым,
ты пришей непременно звезду.

 

Не про Париж

 

Когда в краю моем наступит тишь
и прорастет надежды доброй семя,
я напишу быть может про Париж.
Ну, а пока... Пока еще не время!

Пока еще огнем мой край объят,
кровоточат на теле нашем раны.
Другие песни буду петь я, брат.
Не обессудь... но о Париже - рано.

Когда не будет женских слез и мук,
и мать не вздрогнет старая услышав,
затвора передернутого звук,
я может быть спою вам о Париже.

Пока же, мне поверь, не до него.
не до диковин луврских с "джокондой".
Лежит гитара где-то далеко,
другие подбираются аккорды.

 

Выбор пути

 

Во мне сомкнулись две реки,
- добра и злобного потока.
Решил я "темной" вопреки,
по "светлой" путь пройти до Бога.
Мои уставшие года
на дне прогнившего ковчега,
качает времени вода,
волною прожитого века.
В который раз, который год
пройдя вдоль берега по краю
я обогну водоворот,
ковчег без устали латая.
А впереди на всем пути,
опять встречают перекаты.
И мне уже сложней грести,
- с одышкой лет тяжеловато.
И вздулись вены на висках
от напряжения в дороге.
но я упрятав глубже страх
иду на новые пороги.
Мне было б проще по реке,
что протянулась злобой рядом,
с кинжалом плыть в одной руке,
другой травить кого-то ядом.
И убирать с дороги всех,
кто чуть нахальнее и выше...
Но я, пожалуй не из тех,
кто жаждой мести алчной пышет.
Я буду плыть к закату дня,
через пороги и преграды.
И пусть не я, пускай меня
кинжалом кто-то или ядом.

 

По краю

 

Теряя друзей, обретая врагов
иду я по самому краю.
Иду задыхаясь в пустыне грехов
шагаю... шагаю... шагаю...
Под солнцем нещадным опять миражи
рисуют обманом дорогу.
Мой глас вопиющий надрывом дрожит
все ближе и ближе я к Богу.
Иду я устало по тверди земной
от склок и от злобы подальше.
Родиться бы мне на планете иной,
где подлости меньше и фальши.
Где храмы не строят не веря в Богов,
где души не знают пороков.
Где любят детей, берегут стариков,
камнями не гонят пророков.
Где эта планета? В пространстве каком?
Не знаю!
Не знаю!
Не знаю!
Но точно я знаю - в том мире мой дом.
...А здесь я шагаю по краю...

 

Можно

 

Можно дом подпалить, можно деньги украсть.
За игрою схитрить, карту бросив не в масть.
Можно просто молчать, можно лезть на рожон.
"Здравствуй" утром сказать - ночью в спину ножом.
Можно Каином быть, можно Брутом - не грех.
Притаившись убить, забираясь наверх.
Можно свечкой святой, церковь пламенем сжечь,
Чтобы в церкви другой, не жалеть новых свеч.
У иконы молясь, "отпущенья" просить,
Чтобы снова украсть, чтобы снова убить.
Можно, можно и можно - все дозволено нам,
Только кто-то тревожно, бьет в зловещий "там-там".
Страхом дробь отбивая, мраком бездны грозя...
Отойти бы от края и вернуться в "нельзя"!

 

 

Другим не буду

 

Горит фитиль. Стекает воск
и застывает каплей белой.
В стихах своих никчемный лоск
я отсеку строкою смелой.
Корява рифма и груба,
но до конца она правдива.
Такая выпала судьба,
не принимать все то, что криво...
Бегу от патоки речей,
и от капканов хитрой лести.
Предпочитаю звон мечей
кинжалу, скрытой, подлой мести.
Не призывай меня к тому,
чего я делать не умею.
Я тех поэтов не пойму,
кто не горит, а смрадом тлеет.
Уж если верен я перу,
то до конца, везде и всюду.
Не врал!
Не вру!
И не совру!
Такой уж я.
Другим не буду!

 

 

Поделиться в Facebook
Поделиться в Twitter
Please reload