Из истории слов. О некоторых названиях цветообозначений в русском языке (XVI – XVII вв.).


Л.М. Грановская,

доктор филологических наук,

профессор Бакинского славянского университета







Всегда ли русыми были только волосы? В рукописях XVI – XVII вв. русыми называются и глаза: «Очи же его русы и веселы». Очевидно, это цветообозначение, как и многие другие, включало широкую гамму окрасок, обозначая золотисто-жёлтый, красновато-жёлтый, как и в современном чешском (rusy), болгарском (рус. – беловато-жёлтый, светло-коричневый), образовавшихся в результате вторичной суффиксации общеславянского rudo> rudso. Вороными и смуглыми назывались в «Травниках» тёмные по окраске ягоды и травы. Широкую сочетаемость сохраняет это слово и в некоторых славянских языках: польск. wrony, называя чёрный, используется и для обозначения ночи, в сербо-хорватском оно применительно к волосам и глазам.

Обращаясь к другим наименованиям, устаревшим или исчезнувшим из употребления, отметим, что число этих слов в XVI – XVII вв. было довольно велико. Некоторые исследователи, например, А.В.Арциховский, считают, что в древности язык был богаче современного цветовыми терминами. Достаточно отметить чрезвычайно тонкую дифференциацию названий для красного – любимого цвета на Руси: алый, багровый, бакановый, багряный, брусничный, вишневый, гранатовый, кармазинный, киноварный, кумачовый, маковый, малиновый, мясной, румяный, скарлатный, червчатый и др. Чётко различались оттенки жёлтого и зелёного: крапивный, мурамнозеленый, соловый, лимонный, серогорячий (серый с жёлтым отливом), осиновый, соломенный, песочный, шафранный. Для обозначения оранжевого цвета (слово появилось позднее: франц. orange восходит к персидскому narändz): жаркий, рыжий, огненный, рудожёлтый; в говорах – лисый <желтоватый, блеклый>, половый <бледно-жёлтый>. А.И.Соболевский относил к этому слову и название половцы, как перевод тюркского названия кочевой орды, которые, как известно, обозначались названиями цвета[1].

Показательно, что разнообразные наименования окрасок встречаются преимущественно в деловых памятниках. Значит, «многозвучную гамму цветов видел не только художник, поставленный в мир красочных сочетаний, но и писец, видел и умел называть их»[2]. Что касается поэтических произведений, то круг употребляемых в них эпитетов – цветообозначений в XVI – XVII вв. был ограничен названиями основных, спектральных цветов, отличавшихся однообразием сочетаний и входивших в традиционные поэтические формулы.

Некоторое число слов было заимствовано из тюркских языков (в частности, почти весь круг наименований, обозначающих окраску скота), распространившись с востока на запад, освоенных польским, болгарским и другими языками; например, польск. bury, словацкое burý, означающим цвет красно-коричневый, либо чёрный с красным отливом, средний между гнедым и карим (Сл. Акад. ч. I, 1806, стлб. 346; Даль, I, 144; Ушаков, I, 208).

У иноязычных по происхождению цветообозначений ещё сохранялась связь с тем кругом значений, какие они имели в языке – источнике: чалый <седой>, чубарый <пёстрый, рябой>: камень чалъ, шолк чубаръ. В русских говорах буланым называют виноград тёмно-синего цвета, в арго буланый <рубль>, нем. Schimmel[3], мухортым – человека невзрачной, непредставительной наружности[4].

В русском языке уже давно вышло из употребления прилагательное таусинный, не известное другим славянским языкам. Оно образовано от заимствованной из арабского через тюркское языки основы слова tāus, означающего <павлин> (Фасмер, IV, с 28; Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий, т. III. СПб., 1903, с. 985). Толкование цвета, обозначаемого этим прилагательным, в литературе представлено довольно сбивчиво. По данным словарей, справочников и других материалов, таусинным назывался цвет тёмно-синий или фиолетовый. В Описи Московской Оружейной Палаты 1844 года таусинный толкуется как тёмно-вишнёвый: «Бархата лоскут таусинного, или тёмно-вишнёвого» (кн. 3, с. 216). «Часто вишнёвый цвет отождествляется с таусинным», – писал один из исследователей старинных русских тканей В.Клейн[5]. Тем не менее они различались: тёмно-вишнёвый и таусинный встречаются в контекстах как названия разных цветов при описании деталей одной и той же одежды: «А на Государѣ было платья: однорядка темновишнева, подпушка камка таусинна» (Выходы царей и великих князей Михаила Феодоровича, Алексея Михайловича, Феодора Алексеевича, всех Руси самодержцев (с 1632 по 1682 год). М., 1844, с. 14).

В многочисленных статьях и пособиях по истории камня и связанных с ним названий авторы, описывая таусинный камень, определяют его окраску как «цвет павлиньского пера», «фиолетовый». В пользу этого положения говорит и то обстоятельство, что для обозначения последнего до XVIII века в русском языке не было соответствующего прилагательного. Между тем окраска тканей в такой цвет была очень распространена. Есть свидетельства того, что таусинный цвет в старину считался самым роскошным. Следы этого слова после того, как оно исчезло из языка, встречаются в говорах в названии одной из тканей – таусины, изготавливавшейся таким образом, что на четыре красной нитки приходилось три нитки синей крашенины; общий фон был, следовательно, красновато-лилового оттенка – цвет, близкий к фиолетовому или тёмно-лиловому[6]. Из тюркских языков, как известно, и прилагательное алый (al – ярко-красный), означающее в болгарском и сербо-хорватском цвет розовый. По мнению Н.К.Дмитриева, оно было заимствовано на территории Золотой Орды, где был известен термин ал-там – светло-красная тамга – один из необходимых атрибутов ханского ярлыка[7]. Некоторые исследователи сближают его с индоевропейским корнем äl <гореть>.

Новоперсидское gulab, не вошедшее в другие славянские языки и диалекты, образовало в русском языке прилагательное гуляфный, означающего воду, перегнанную с розами (Сл. АР. ч. III, 1790, с. 427; Даль, I, с. 407). В XVII в. и позднее употреблялось в качестве косметического средства. В «Записных книжках» Н.В.Гоголя читаем: «Гуляфная вода – розовая вода, употребляемая старыми барынями вместо одеколона, для умывания рук» (Н.В.Гоголь. Полн. собр. соч., т. 7. М., 1951, с. 330).

Прилагательное празеленый (не зафиксированное в других славянских языках и русских говорах) образовано от названия одной из древнейших земляных красок, употребляемой в стенных росписях и иконописи с XI века: «У церкви двери расписаны на празелени» (Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. СПб., 1893, т. IV, с. 380). Цвет, обозначаемый этим словом, не отличался строгой определённостью, так как сама краска, по которой было дано наименование, была самых различных оттенков – от синего до сине-зелёного с жёлтым во всевозможных сочетаниях. Такая «размытость» характеризует большинство цветообозначе-ний, связанных с названиями красок.

Еринной в «Материалах» И.И.Срезневского иллюстрируется примером из книги П.Савваитова «Описание старинных царских утварей» (СПб., 1865), но значение слова никак не толкуется. Очевидно, прилагательное было образовано от сущ. ярина, обозначающего: 1) шерсть белого цвета (ярый воск – белый, чистый) и широкое полотно, окрашенное зеленой краской (Сл. АР, V, 1794, с. 1046). В практике русских иконописцев в XVI – XVII вв. широко употреблялась краска, называемая ярью или ярью веницейской, которая была ярко-зелёного цвета. Существует и другое определение: еринной – <красный, жаркий, яростный, лютый, бешеный от гнева>, возможно, от Ярило <солнечный, красный>. Очевидно, это был один из оттенков зелёного, но явно не белый. Свидетельством этого может служить его употребление с прилагательным белый в узком контексте: «Камка кизылбашская по яриной землѣ съ шолки бѣлым» (И.Забелин. Домашний быт русских царей. М., 1862, ч. 1, с. 487).

Непроизводные названия отдельных цветов зачастую использовались для обозначения не одного, а целого ряда оттенков, каждый из которых мог и не иметь своего наименования. Поэтому толкования цвета приблизительны, общи, отчего происходит их смешивание даже в одном языке. Так, в «Материалах» И.И.Срезневского цвет, обозначаемый прилагательным синий, определяется как: 1) тёмно-голубой, синий, синеватый, отливающий голубым цветом (как эпитет молнии); 2) багровый, налитый кровью; 3) тёмный, иссиня тёмный; 4) темнокожий; 5) сумрачный (т. III, СПб., 1903, с. 358). В древнерусской литературе бесы изображаются эфиопами – синьцами; в старославянском синьцъ – негр и чёрт. В славянских языках синий – это и серый, сине-чёрный и даже сивый; в говорах – северо-пепельный и даже чёрный. Фасмер сближает это прилагательное с глаголом сиять (III, c. 624). Голубым называли иногда цвет серый, неопределенно тёмный и даже жёлтый. Под голубой лошадью подразумевают пепельную, серую. Смежность беловатых, голубых и сероватых оттенков нередко приводит «к легкости семантических переходов этих тонов в специализированных системах говоров»: голубая овца (серая), голубая корова (белая)[8].

При рассмотрении таких прилагательных мы сталкиваемся с широким употреблением в атрибутивной функции имён существительных, выполняющих роль существительного и прилагательного и заключающих в себе, следовательно, одновременно качественные и предметные значения. Об этом явлении писал А.А.Потебня, рассматривавший прилагательные как первообразные существительные в атрибутивном употреблении, причём «атрибутивность имени существительного должна увеличиваться по направлению к древности»[9]. Включая полную атрибутивность, существительное воплощает её «не отвлечённую, как в прилагательном, а соединённую с субстанциональностью»[10]. «В предполагаемом на основании многих аналогий сочетании вода-малина основанием сближения мог бы служить цвет ягоды, вкус ягоды, происхождение из них»[11].

В XVI – XVII вв. качественный признак зачастую не отвлечен от именной основы, а мыслится в ней в тесном единстве с предметным значением. Например, название краски содержит и указанные на цвет, который не предстает изолировано. Такое употребление приобрело особое распространение в практике русских иконописцев и переплетчиков, в руководствах по составлению красок, технике живописи, где описание изображаемого давалось, прежде всего, перечнем красок: «Риза баканъ исподъ вохра» (Рукопись Щукиных, 117); «Дѣисус и пророки на празелени» (Влад. Архив, 116). В таких случаях художник имел ввиду то обстоятельство, что название каждой краски соответствовало определённому тону с теми, однако, колебаниями, которые были вообще характерны для старых красок. Однако отвлечение цветового признака в ряде слов происходит не сразу: отрыв от именной основы связан с более высокой ступенью абстракции.

Многие прилагательные, образованные в XVI – XVII вв. от названий красок, ещё не выступали собственно в значении цвета, хотя употребление их в значении «выполненный с помощью краски» включало их как обязательный элемент. Поэтому только условно можно причислить к цветообозначениям чрезвычайно редко употреблявшиеся в XVI – XVII вв. образования от существительных бакан[12] и киноварь. Некоторые из них: охра, ярь-медянка вообще не обнаруживают тенденции к образованию соответствующих имён прилагательных: образования от них стали употребляться в значении цвета значительно позднее.

Показательны разночтения в отнесении их к тому или иному источнику заимствования. Так, цвет лазоревый (укр. лазуровый, лазурный; польск. lazurowy, чешск. lazurov, болг. лазурен), происходящий от названия одной из древнейших красок лазори, М.Фасмер относил к заимствованиям из греческого, позднее к арабскому источнику, из которого слово попало в русский через европейские языки, А.И.Соболевский и А.Г.Преображенский видели источник заимствования только в греческом, А.Д.Михельсон непосредственно в арабском. Название этому синему камню дали арабские и персидские купцы (al lazoard), усвоенное затем и другими языками[13]. В русском языке слово лазорь в силу её природной редкости теряет значение самостоятельного пигмента и начинает обозначать просто голубой цвет, сочетаясь с существительными, обозначающими различной выделки тканей, их фона, одежды, кожи, драгоценных камней и других различных украшений. Окраска одежды в лазоревый цвет была распространена; он был одним из любимейших в XVI – XVII вв. Лазоревый цвет одежды в середине XVII веке был установлен для всех придворных потешников[14]. Первоначально слово было лишено той стилистической окраски, которая характеризует его употребление в поэзии XIX – XX вв., где лазоревый связывалось не с окраской красителя, а с цветом неба.

Есть также сведения о том, что этот цвет считался одно время траурным, почему патриархи носили одежду лазоревого цвета[15].

Отметим, что развитие качественных значений в этой группе слов и дальнейшее её расширение, изменения в сочетаемости – явления более поздние. Памятники XVI – XVII вв. отразили разные стадии переходных процессов, лежащих за пределами своего времени.










[1] Соболевский А.И. Русские заимствованные слова. СПб., 1891, с. 20


[2] Георгиевский В.Т. Памятники древнерусского искусства Суздальского музея. М., 1927, с. 37.


[3] Ларин Б.А. Западноевропейские элементы русского воровского арго // Язык и литература, Л., 1931, т.7, с. 125.


[4] См.: «Материалы для словаря народного языка в Ярославской губернии» Якушкина Е.Н.. Ярославль, 1896.


[5] Клейн В. Иноземные ткани, бытовавшие в Росии до XVIII века, и их терминология // Сборник Оружейной Палаты. М., 1925, с. 71.



[6] Позднее вытеснившее его слово фиолетовый стало обрастать новыми значениями. В «лиловых мирах» модернистской литературы и критики начала ХХ века фиолетовый – цвет мистики и веры. «Готические vitraux все основаны на комбинациях фиолетовых, – писал М.Волошин. – В нём успокоенные мерцания тайны» (М. Волошин. Одилон Рэдон // Весы, 1904, № 4, с. 4). В его цикле стихов «Руанский собор», объединённых общей темой крестного пути, цветовое движение, нюансировка красок приобретают эмоциональную окраску. Собор, отсвеченный лилово-фиолетовыми витражами, передает очарование готики, опьянение мистикой католицизма, религиозно-страстный настрой.


[7] Дмитриев Н.К. О тюркских элементах русского словаря // Лексикографический сборник. М., 1956, вып. 3, с. 25.


[8] См. об этом: Москович В.А. Из полесской терминологии цветообозначений // Полесье (Лингвистика. Археология. Топонимика). М., 1968.


[9] Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. Харьков, 1899, т. III, с. 131.


[10] Там же, с. 102.


[11] Там же, с. 82.


[12] Слово бакан, заимствованное из тюркских языков, Словарь Академии Российской (СПб., 1789) относит к производному от Баку, «где по причине изобилия черевца делается оной довольно, и оттуда, думать можно, сперва вывезена была в Россию» (I, с. 84). Прилагательное обозначало цвет ярко-красный, хотя сами баканы были разнообразных оттенков. Первая лексикографическая фиксация в «Лексиконе треязычном» (1704): Баканный, зри червленный; описание лака бакана приводится в.: Словаре коммерческом, ч. III. СПБ., 1790, с. 465.


[13] См.: Щавинский В.А. Очерки по истории техники живописи и технологии красок в древней Руси. М.-Л., 1935, с. 9.


[14] Забелин И.Е. Домашний быт русских царей, ч. II. М., 1915, с. 91.


[15] Там же. Любопытно сближение голубого с чёрным, траурным в поэзии Вяч.Иванова: «Я открыл в лазури один такой голубой оттенок, который был явно траурным, совершенно сближаясь с чёрным <…>. Вот отчего у меня в том стихотворении написано: «Похоронною лазурью осиянна…» (М.С.Альтман. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб., 1995, с. 86). То же и в других стихах, на которые ссылается М.С.Альтман; например, в «Cor Ardens»: «Выпито лазурной глубиной: везде лазурный ассоциируется с трауром».