А.С ПУШКИН И РУССКИЙ РЕНЕССАНС НАЧАЛА ХIХ ВЕК

С.М. Заяц,

доктор филологических наук, профессор

кафедры русской и зарубежной литературы

Приднестровского государственного

университета им. Т.Г. Шевченко

(г.Тирасполь, Приднестровье, Молдова)


Александра Пушкина принято считать нашим ВСЁ. И это действительно так. Но для многих поклонников пушкинского творчества, ищущих и верящих в самобытность России, он представляет собой ответ Западноевропейской культуре, отцом которой на Руси принято считать Петра Великого, а продолжателем Императрицу Екатерину II. Именно Екатерина привнесла в русское сознание дух вольтерианства и немецкого прагматизма, смешанного с сентиментальностью и романтическими чувствованиями. Собственно, лучше Пушкина о царице не скажешь: «Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Её великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие этой хитрой женщины утверждало её владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, она возбуждала гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве… Со временем история оценит её царствования на нравы, откроет жестокую деятельность её деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки её в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами её столетия – и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит её славной памяти от проклятия России… От канцлера до последнего простолюдина всё крало и всё было продажно. Т.о. развратная государыня развратила свое государство.

Екатерина уничтожила звание (справедливее, название) рабства, а раздарила около миллиона государственных крестьян (т.е. свободных хлебопашцев) и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку – а тайная канцелярия процветала под её патриархальным правлением; Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первые лучи его, перешел из рук Шешковского (домашний палач кроткой

Екатерины) в темницу, где и находился до самой её смерти. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами – Фон-Визин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность… Современные иностранные писатели осыпали Екатерину чрезмерными похвалами; очень естественно они знали её только по переписке с Вольтером и по рассказам тех именно, коим она позволяла путешествовать.

Фарса наших депутатов, столь непристойно разыгранная, имело в Европе своё действие; «Наказ» её читали везде и на всех языках. Довольно было того, чтобы поставить её наряду с Титами и Троянами, но, перечитывая сей лицемерный «Наказ», нельзя воздержаться от праведного негодования. Простительно было фернейскому философу превозносить добродетели Тартюфа в юбке и в короне, он не знал, он не мог знать истины, но подлость русских писателей для меня непонятна».

Обратим внимание на последние слова великого поэта. Так и хочется воспроизвести слова Осипа Мандельщтама, сказанные сто лет спустя, после Пушкина, «что нет более подлого племени, чем литераторы». Однако Пушкин своим творчеством и своей жизнью опровергал этот тезис. Поэтому считаем его творцом русского Ренессанса. Он – начало освобождения и возрождения русского самосознания.

Указанную выше подлость и исправлял Русский Ренессанс. Пушкин и Гоголь, Чаадаев и Хомяков и многие, кого мы сегодня называем «золотым веком» русской литературы творили ответ екатерининскому веку.

Пушкин не принадлежал ни к западникам, ни к славянофилам, он вбирал в себя русскую традицию, которая не терпела рамок. Его сознание свободно. Поэтому, когда вокруг хор поэтов и писателей возвеличивал Екатерину, поэт увидел истинное лицо этой фиглярствующей европейки. Пушкин чутко уловил свободный русский дух, несущий просвещение истинное.

Не сразу произойдет возвращение к русской традиции, но уже в «Руслане и Людмиле» пахло русским могучим духом. Настоящее возвращение произойдет, когда Пушкину на перепутье явится пророк, призвавший «глаголом жечь сердца людей». Высокая ответственность была понята и принята поэтом. Отныне он глас Божий.

Конечно, он понимал, что часто его голос будет подобен гласу вопиющего в пустыне. Но Пушкин принимает свой удел, потому что невозможно уклониться от служения, которое возложил сам Господь. Это служение художник принимает в смутное время так называемого декабризма, когда на престол вступил Николай I. Именно в царствование Николая Русь начинала преодолевать екатерининский разлом души. Русский «золотой век» своим

исходным пунктом имеет николаевское время. Время, когда хотели обрести настоящую русскость и истинное христианство. И эту русскость невозможно было обрести в такой монархической стране, как Россия, без помощи царя.

Вчитаемся в доклад графа А.Х. Бенкендорфа императору Николаю: «Попечитель Московского учебного округа генерал-адъютант гр. Строганов уведомляет меня, что известный писатель Гоголь находится теперь в Москве в самом крайнем положении, что он основал надежду на сочинении своём под названием «Мертвые души», но оно московской цензурою не одобрено и теперь находится в рассмотрении здешней цензуры и как между тем Гоголь не имеет даже дневного пропитания и оттого совершенно упал духом, то граф Строганов просит об исходатайствовании от монарших щедрот какого-либо ему пособия. Всеподданнейше доношу вашему императорскому величеству о таком ходатайстве гр. Строганова за Гоголя, который известен многими своими сочинениями, в особенности комедией своей «Ревизор», я осмелюсь испрашивать всемилостивейшего вашего величества повеления о выдаче в единовременное пособие пятьсот рублей серебром». На докладе пометка царя: «Согласен». Деньги были посланы, по воспоминаниям М. Лемке, через несколько дней.

Думаю, нет надобности вспоминать благодеяния пушкинской семье, да и тому же Гоголю во время его итальянских бедствий. И ведь ни Пушкин, ни Гоголь, ни Жуковский, ни Батюшков не писали хвалебных од, не продавались за понюшку табака, не договаривались с дьяволом, не писали о юности вождя, не воспевали, как это делали поэты, спустя сто лет, в воронежских ссылках, корифея всех наук Сталина, готового «будить разум и жизнь», не фиглярничали на собраниях поэтов и прозаиков. Они помнили о своём предназначении. И царь, помогая им, понимал это. Поэтому особа царя для Пушкина священна, она вершина русской пирамиды, имя которой, как это ни парадоксально, Свобода и Любовь.

О свободе и любви и писал великий поэт. Конечно, он не одинок. Благоговение и свободу воспевала русская классика, тем самым, формируя православное сознание и миропонимание. Русскому образованному обществу, ушибленному французской просветительской литературой, философией и театром, необходимо было вернуться к библейскому сознанию, которое немыслимо без ветхозаветных пророчеств. В этих пророчествах дух свободы

соединялся с пламенной верой, сакральным, творческим и решительным мировоззрением славян. И это великолепно передал Пушкин в своем знаменитом «Пророке»: «Как труп в пустыне я лежал, / И Бога глас ко мне воззвал: / Восстань, пророк, и виждь, и внемли, / Исполнись волею моей / И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей».

Какая сила и осознание своей миссии поэта и человека! И это осознание доступно только свободному и ответственному человеку, понимающему назначение человека, его греховность и готовность к покаянию. Достаточно вспомнить пушкинское переложение молитвы Ефрема Сирина, отрывок из которого не могу не привести: «Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья, / Да брат мой от меня не примет осужденья, / И дух смирения, терпения, любви, / И целомудрия мне в сердце оживи».

В покаянии, любви и свободе зарождалась национальная русская литература, своей христианской универсальностью, становящейся литературой всемирной. Именно России было суждено показать всему миру, какой должен быть поэт.

«Зачем он дан был миру и что доказал собою?» – спрашивал Гоголь о Пушкине. И отвечал: «Пушкин дан был миру на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт, и ничего больше, – что такое поэт, взятый не под влиянием какого-то времени или обстоятельств и не под условьем также собственного личного характера, как человека, но в независимости ото всего: чтобы, если захочет потом какой-нибудь высший душевный анатомик разъять и объяснить себе, что такое в существе своем поэт… то чтобы он удовлетворен был, увидев это в Пушкине».

И наш поэт смиренно нес крест, указуя другим поэтам путь истинного искателя правды. Его путь – путь к Богу. Истинный поэт только тогда поэт, когда его творчество посвящено служению Христу и Его Святой Церкви. Если же он в самом себе находит Бога или, что ещё страшнее, делает себя таковым, то уподобляется старухе, много получившей, но оставшейся в конечном итоге у разбитого корыта (не хочу называть имена богоборцев, но судьбы их весьма печальны). Да и помним, что гений и злодейство две вещи суть несовместимые. Поэт есть смиренный летописец эпохи (монах Пимен из «Бориса Годунова» показательная фигура).

Правда – вот идеал русского поэта. Этой правдой жили Жуковский и Карамзин, Грибоедов, Баратынский и Тютчев, Лермонтов и Гоголь; вся истинно русская классика, строившая фундамент русского самосознания. Творчество Пушкина, его жизнь не просто показатель русского литературного процесса, но он – вершитель нашего сознания, часть нашего духовного бытия. Без Пушкина немыслим наш мир. Мы вступаем в жизненный путь, осененные сказкой поэта,

его песнями и стихотворениями. И, если храним в сердце пушкинское творчество, то становимся обладателями тайной свободы, о которой пел Александр Блок. Пушкин и свобода – синонимы русской речи, синоним истинно русского возрождения, который мы называем Ренессанс.

Литература

1. Ратмиров С.М. Исповедь русского путника. Опыт историко-философского и богословского исследования. Москва: Флинта, 2016. – 1186 с.